Природа и ограниченность опытного познания мира

В 1971 году французский философ и историк Мишель Фуко и американский лингвист Ноам Хомский встретились в телестудии для того, чтобы обсудить один из фундаментальных вопросов философии — существует ли такое явление, как человеческая природа? Есть ли какие-то врожденные способности, которые отвечают за человеческое развитие? Или же на формирование личности влияют исключительно внешние факторы? «Теории и практики» публикуют выдержки из их дискуссии. О врожденных способностях и идеях
Хомский: Человек, который хочет изучать языки, сталкивается с совершенно определенной эмпирической проблемой. Он встречается со взрослым, зрелым оппонентом, который каким-то образом смог стать обладателем потрясающего набора самых разных знаний, позволяющих ему, в частности, выражать свои мысли, понимать, что говорят другие и подходить ко всему этому процессу, я бы сказал, творчески. Этот человек, обладающий таким изощренным набором знаний (иначе называемым знанием языка), получил в прошлом некий опыт и в течение жизни накопил некоторое количество информации.
Рассматривая эту доступную для индивидуума информацию, мы приходим к пониманию ясно очерченной научной проблемы — разницы между небольшим объемом примитивной информации, получаемой ребенком, и тех организованных, сложно структурированных знаний, которые он каким-то образом умудряется из нее почерпнуть.
Кроме того, можно заметить, что разные люди с самым разным опытом общения с тем или иным языком в конечном итоге приходят к системам, очень похожим друг на друга. Например, системы, к которым приходят два англоязычных собеседника с совершенно разной языковой практикой, похожи настолько, что дают им возможность понимать практически все сказанное друг другу.
Что еще более симптоматично, среди большинства языков — в целом, всех, которые когда-либо подвергались серьезному изучению, — всегда существуют определенные ограничения в языковых системах, формируемых под воздействием индивидуального опыта.
«Если демократия — это успешная организация власти в руках населения, которое равноправно и иерархически не разделено на классы, то вполне очевидно, что мы живем при режиме классовой диктатуры. Власть класса насаждается насилием и инструменты этого насилия даже институализированы и закреплены в конституции». Мишель Фуко
Всему этому я могу дать лишь одно объяснение: индивидуум сам ответственен за создание организованной структуры и, возможно, даже содержания своих знаний, почерпнутых из собственного отрывочного и довольно бедного опыта. Человек, выучивший язык, сумел сделать это, потому что подошел к процессу обучения с четким представлением о том, что за язык перед ним. Иными словами, ребенок начинает процесс изучения со знания, разумеется, не с того, что он слышит английский, немецкий, французский или еще какой-либо язык, но со знания, что он слышит человеческую речь — совершенно определенного типа. И именно условность и схематизм, с которыми он подходит к познанию языка, ведут к тому, что индивидуум оказывается способен сделать этот гигантский прыжок от отрывочных опытных примеров к высокоорганизованной системе знаний.

Я утверждаю, что это инстинктивное познание, эта способность к схематизации, — фундаментальная составляющая человеческой природы и сущности. Я называю ее фундаментальной из-за роли, которую играет язык в жизни — не просто средства коммуникации, но еще и возможности выражать свои чувства и взаимодействовать с окружающим миром. И я предполагаю, что для прочих сфер деятельности человеческого разума, эти закономерности также верны.
В общем, способность к обобщению и врожденные организационные принципы, управляющие нашим интеллектуальным социальным и индивидуальным поведением — это то, что я имею в виду, говоря о концепте человеческой природы.
Фуко: Я немного не доверяю идее о «человеческой природе» — и вот почему. Я верю, что не все концепты и понятия, находящиеся в распоряжении науки, одинаково разработаны и что в научном дискурсе они не обладают единой функцией, равно как и не могут применяться одинаково. Возьмем для примера биологию. В ней можно рассматривать вопросы с точки зрения классификации, с точки зрения дифференциации, с аналитической точки зрения. Одни позволяют классифицировать объект, другие — изолировать его элементы для отдельного изучения, третьи — проводить параллели. Есть в то же время отдельные области изучения, которые позволяют вести научный дискурс и играют роль в выявлении внутренних правил определенных явлений. Но есть еще и «периферические» понятия — те, благодаря которым наука себя определяет, которые отличают ее от прочих практик. Понятие жизни играло подобную роль по отношению к биологии — довольно продолжительное время.
В XVII-XVIII веках понятие «жизнь» редко употреблялось в контексте изучения природы: к природе принадлежало все, что ею создано, живое или неживое, от минералов до человека. Промежуток между минералом и растением, растением и животным, животным и человеком не был определен.
К концу XVIII века описания и анализ этих представителей природы выявили посредством выработанных методик и новейших приборов целую сферу взаимодействующих процессов, которую можно было выделить в отдельную науку — биологию, принадлежащую к дисциплинам, изучающим природу.

Но можно ли сказать, что изучение жизни наконец нашло себе отдельную нишу и полностью выразилось в такой науке, как биология? Была ли идея о жизни ответственна за создание организации знаний в биологии? Я так не думаю. По-моему, более вероятно, что трансформация биологии в конце XVIII века дала начало, с одной стороны, серии новых идей в научном дискурсе и, с другой, позволила открыть специальную нишу для нового типа научного дискурса. Я бы сказал, что понятие жизни — не научное понятие, а эпистемологический индикатор, в котором классификация, выделение и прочие функции имеют вес для научных дискуссий, но не для того, о чем они на самом деле повествуют.
Так вот, мне кажется, что вопрос о человеческой природе — того же типа. Не через изучение человеческой природы лингвисты открыли закон консонантной мутации, или Фрейд принципы психоанализа, или культурологи — структуру мифа, а через изучение истории познания. Понятие человеческой природы больше напоминает эпистемологический индикатор, позволяющий выделить определенные типы дискурса и противопоставить его — или, наоборот, подкрепить им — какие-либо положения теологии, биологии или истории. Мне сложно воспринимать идею «человеческой природы» как научное понятие.
Хомский: Мне бы хотелось немного развить тот ряд, который вы только что выстроили и с которым я, на самом деле, полностью согласен. Тут есть что обсудить, так как мы сейчас говорим о будущем, а не о прошлом. В целом, вопрос в том, возможно ли с биологической или физической точки зрения дать объяснение и охарактеризовать тот факт, что ребенок может усваивать сложные системы процесса познания и, мало того, использовать эти вновь обретенные знания свободно, творчески и вариативно — как он это делает?
Я действительно не вижу ни единого довода в пользу того, что мы можем. Это такая распространенная религия среди ученых — верить, что раз наука объяснила многие другие вещи, то справится и с этой. Рационализм XVII-XVIII веков и творческое начало
Хомский: Мой подход к классическому рационализму представляет собой не взгляд историка, но человека, у которого уже сложились определенные научные представления и которому интересно проследить, как исторически подобные представления складывались и как люди к ним шли, сами не зная порой, к чему именно они придут. Так что я бы сказал, что я не антиквар, который стремится к скрупулезному восстановлению того, что думали мыслители прошлого (ничего не имею против антикваров!), а, скорее, любитель искусства, который ищет в прошлом что-то драгоценное. Я думаю, это совершенно нормально — возвращаться в прошлое и оценивать, насколько хороши были мыслители прошлого в рамках их времени. Мне также кажется, что очень полезно делать нечто подобное с собственными мыслями — сравнивать то, что мы знаем сейчас, с тем, что было нам известно 20 лет тому назад.
«У Лейбница можно отыскать то, что вам уж точно понравится: идею, будто в глубинах разума сокрыта целая сеть логических взаимодействий, которая ответственна за рациональную бессознательную составляющую сознания, за еще не проясненную и невидимую причинно-следственную связь, которую индивидуум мало-помалу развивает и именно благодаря ей, якобы, постигает мир». Мишель Фуко
Когда я сейчас смотрю на XVII-XVIII века, меня особенно поражает то, как, например, Декарт и его последователи пришли к постулату о том, что разум — независимая от тела субстанция. Если посмотреть на предпосылки, которыми они руководствовались, то получается, что Декарт смог убедить себя, будто события физического, поведенческого и даже психологического мира объяснимы законами физики, но его понимание законов физики, как мы теперь знаем, было ошибочным.
Декарт полагал, что принципы механики применимы к определенным явлениям, и вслед за тем утверждал, что есть также определенные явления, которые описанию через эти принципы не поддаются. Этим он, по сути, установил творческий подход к наблюдению за всевозможными процессами. И его последователи, многие их которых даже не считали себя картезианцами и рационалистами, начали вслед за ним развивать идею о творческом начале внутри упорядоченной системы.
Не хочу углубляться в детали, но мое собственное исследование привело меня к Вильгельму фон Гумбольдту, который уж точно не причислял себя к картезианцам, но тем не менее при иных обстоятельствах, в иную эпоху и под иным углом изучал ту же самую идею о свободном творчестве внутри организованного порядка и пытался решить те же самые проблемы, с которыми столкнулись картезианцы.
Так вот, я верю, что формирование Декартом постулата о второй субстанции, было во многом подобно открытию Ньютона о дальнодействии: он ступил на территорию оккультизма, если можно так выразиться.
Но это также ставит перед нами задачу развить эту, я бы сказал, математическую теорию о разуме.

Природа же и общества со всеми особенностями, определенностями, на особенную причину, - в этом ограниченность опытного знания, - мы еще не Согласно опытному познанию, единичное бытие внешнего мира - логос, 

Он исследует основные возможные ошибки на пути опытного познания.  языка; 4) «идолы театра» - ложные представления о мире, некритически  Отмечая ограниченность последнего, Декарт полагает, что природа 

обращается к литературе, потому что видит в ней средство опытного познания. Мир для Тютчева — это единство противоположностей: прошлого и Стихи Тютчева о природе — это трепетный рассказ о его собственной душе. познания, не верит в божественную сущность природы и не может